Rakove J. Original Meanings: Politics and Ideas in the Making of the Constitution. New York: Vintage Books, 1997.
Фундаментальный труд Джека Ракове представляет собой попытку разгадать одну из главных головоломок американской политической культуры — проблему «оригинализма». Книга подробно исследует исторический контекст создания и ратификации Конституции США, чтобы ответить на вопрос о том, насколько современная юриспруденция и политика могут опираться на так называемый изначальный замысел Отцов-основателей.
В научной биографии Ракова, профессора Стэнфорда, это исследование стало закономерным развитием его более ранних штудий, посвященных Континентальному конгрессу и персонально Джеймсу Мэдисону. Импульс к написанию столь масштабной работы (удостоенной впоследствии Пулитцеровской премии) возник в том числе в живых дискуссиях с коллегами по юридическому факультету Стэнфорда, бьющимися над загадками конституционного права. Вместо того чтобы предложить юристам удобный набор цитат из 1787 года, историк конструирует сложную многоуровневую модель, заставляющую переосмыслить саму природу исторического знания в контексте юриспруденции.
Методологическая нетипичность монографии «Изначальные смыслы» заключается в строгом разграничении трех понятий, которые публицисты часто смешивают: «смысл» (meaning), «намерение» (intention) и «понимание» (understanding). Ракове блестяще доказывает, что смысл относится к самому тексту, намерения — к делегатам Филадельфийского конвента, которые этот текст конструировали, а понимание — к тысячам участников ратификационных конвентов в штатах, читавших его сквозь призму собственных политических страхов и надежд. База источников закономерно охватывает записи дебатов самого Мэдисона, эссе из «Федералиста» и богатый массив публицистики и протоколов ратификационных споров.
Самой увлекательной чертой книги является деконструкция образа Конвента как собрания философствующих мудрецов. Автор помещает в центр повествования живую политическую борьбу, где высокие идеалы Просвещения разбивались о суровую необходимость компромиссов — от защиты интересов малых штатов в Сенате до зловещей сделки по рабству, зафиксированной в правиле «трех пятых». Главным героем этой политической драмы выступает Мэдисон. Раков описывает его как проницательного «политического предпринимателя», далекого от образа исключительно кабинетного мыслителя, чья повестка дня была продиктована отвращением к популизму и некомпетентности законодательных собраний отдельных штатов.
У столь сфокусированного подхода есть свои критики. Сосредоточенность на фигуре Мэдисона порой отодвигает на второй план других значимых акторов, а желание автора найти «золотую середину» между высокими идеями и приземленными материальными интересами иногда делает повествование чрезмерно политологичным. Можно также заметить, что детальный разбор хитросплетений федерализма или проблем представительства порой утяжеляет текст излишней концептуальностью, уводя читателя в дебри абстрактных материй.
Тем не менее для современной историографии эта книга стала настоящим манифестом против «истории из адвокатской конторы» (law office history) — практики, при которой юристы выдергивают удобные факты для обоснования текущих судебных решений. Раков убедительно показал, что Отцы-основатели мыслили эмпирически и вовсе не собирались сковывать будущие поколения своими кулуарными договоренностями. Вся история ратификации, по мнению автора, доказывает, что Конституция была серией открытых вопросов, ответы на которые должен был дать лишь реальный политический опыт.
Парадоксально, но самый мощный удар по догматичному прочтению Конституции нанес сам Мэдисон. Завершая свое исследование, вместо традиционного подведения итогов автор обращается к эпизоду 1796 года, когда архитектор Конституции прямо заявил Конгрессу, что намерения создателей документа не могут служить оракулом для его толкований. Покинув стены Конвента, проект был лишь «мертвой буквой», пока в него не вдохнул жизнь глас народа на ратификационных конвентах. Американская демократия, как метко отмечает историк в эпилоге, цитируя Джона Куинси Адамса, существует в бесконечном настоящем и не имеет праотцов. Тот факт, что она по-прежнему ищет ответы на современные вызовы в кулуарных намерениях людей XVIII века, является величайшей иронией — ведь сами эти люди считали, что сорок лет практического опыта управления стоят больше, чем столетие книжной премудрости.
Фрагмент:
Из здания капитолия делегаты «отправились в Городскую таверну, вместе пообедали и тепло распрощались друг с другом». Верный скупому языку своего дневника, Джордж Вашингтон не стал приукрашивать эту запись анекдотами о последней трапезе делегатов. Распространили ли тридцать девять подписавших документ свое благодушие по случаю закрытия на Джорджа Мейсона, Эдмунда Рэндольфа и Элбриджа Джерри, или же несогласные сидели в подавленном молчании, пока по комнате летали взаимные поздравления? Без сомнения, многие хвалили Бенджамина Франклина за его заключительный призыв к единогласию, столь характерный для великого мудреца с его остроумием и проницательностью; но многие ли набрались смелости лично приветствовать генерала за столь безупречное выполнение новаторских обязанностей председателя? Был ли поднят бокал для тринадцати тостов, как того требовал патриотический ритуал для подобных торжеств — заочно чествуя Род-Айленд, где многие делегаты с радостью бы его и оставили, — или же жажду утоляла лишь кружка эля в день, когда ртуть в термометре так и не поднялась выше 50 градусов? Об этих светских подробностях Вашингтон не оставил никаких записей; но он отметил, что после обеда вернулся прямо «в свои комнаты… и удалился, чтобы поразмыслить над монументальным трудом, который был исполнен» за прошедшие четыре месяца.